Исходный материал

Рубио, ныне госсекретарь США, произнес пламенную речь в Афинах ([EXTERNAL LINK]), посвященную европейской цивилизации и ее нынешнему закату. Краткое содержание: великие древние греки наваляли персам, построили Акрополь и Парфенон, придумали науку и культуру. Демократия и республика, добродетель и гражданственность — все институты и принципы, которыми западная цивилизация жила веками, — придумали в Древней Греции. Отцы-основатели США тоже вдохновлялись античным наследием, а в «Записках федералиста» больше всех других цитируют Плутарха (это по словам Рубио; есть мнение ([EXTERNAL LINK]), что Монтескье). После похвальбы великому Западу Рубио переходит к критике: мол, теперь все плохо. Массовая миграция, упадок вооруженных сил, перенос производства. А главное, европейцы стали считать «национализм» ругательством, испытывать стыд за прошлое вместо гордости. Поэтому теперь надо брать пример с нашего великого президента Трампа и его великой сделки между США, Данией и Гренландией! Если взять речь совсем кратко: Платон велел, чтоб заводы дымили внутри страны, а на границе стоял забор повыше. Чего в этой речи не хватает? Кажется, в ней не хватает христианства. Разумеется, Рубио дежурно поминает христианство, но христианство для него — это непрерывное продолжение, надстройка над античным наследием. А вовсе не разрыв и конфликт (как это было в реальности). Рубио прав, что в античности господствовало представление о рационально познаваемом мире: «есть рациональный порядок космоса, управляемый фундаментальными законами». Стоит уточнить, что в античности это также значило, что есть рациональный порядок общества: одни люди (нерациональные) должны мычать и работать, другие (рациональные) — править, и дальше по первой книге «Политики» Аристотеля. Такой подход, впрочем, вполне нравится Рубио, который тоже делит всех на жителей благословенного Запада и мигрантов (тех, которые, в отличие от родителей Рубио, не успели заскочить до постройки стены). Но месседж христианства был иным. Стандартные античные боги были этакими альфачами, которые могли вырезать всю вашу семью за одно дурное слово, но все равно были не властны над судьбой (т. к. были частью того «рационального порядка»). Христиане пришли с тезисом, что Бог всемогущ и всезнающ, а потому не исчерпывается нашим рациональным осмыслением. При этом Бог был распят на кресте: то есть был унижен, подвергнут самой позорной рабской казни. Для античного царства рациональных богов-альфачей это был фурор и срыв шаблонов. Христиане принесли не рациональность, а ее ограничение. Есть божественное, есть непознаваемое. Вместо «рациональных иерархий» — тезис о фундаментальном моральном равенстве всех людей. Этот тезис стал основой для постепенной трансформации античной идеи «естественного закона» в каноническую доктрину «естественных прав». Привычка стыдиться прошлого — тоже вполне себе христианская. Только представьте: все ваше прошлое было поклонением ложным богам и даже иудеи исказили Божье послание. Что было радикальным высказыванием в мире, где нормой было обожествление предков. Добавим сюда концепт первородного греха (не путать с манихейской критикой телесности как таковой) — и вуаля, кажется, понятно, откуда растут ноги у этой гнусной, левацкой привычки «стыдиться своего великого прошлого». Что еще? Ах да, великая западная наука. Если бы она зиждилась на одном только тезисе о рациональной познаваемости мира, то все сидели бы на попе ровно, занимаясь логикой и геометрией. Нынешняя наука стоит на другом тезисе: любой ваш рациональный концепт, сколько угодно складный, может быть в пух и прах разбит эмпирическим опытом. Зачатки эмпирического подхода были в античности, но его окончательная победа — это времена Бэкона и Юма, а не древних греков. И можно проследить истоки в Средних веках: тут снова важна идея, что наш разум ограничен, тогда как мир, созданный Богом, неведом, всегда может нас удивить. Не христианством единым. Рубио воспевает Сократа как античного героя, который «пошел на смерть ради принципа». Следующими поминает защитников Фермопил и Ахиллеса, который решил помереть в бою ради славы, вместо того чтобы ехать домой. В «Апологии» Сократ едва ли хочет идти на смерть ради принципа. И чем занимался в Афинах Сократ? Отстаивал тезис «лучше быть жертвой несправедливости, чем ее источником». Спорил с ребятами вроде Фрасимаха и Менона, убежденными, будто главное в жизни — власть и богатство. То есть занимался моральным ревизионизмом, подвергал сомнению ценности отцов города, смущал умы молодежи. Вместо того чтобы славить родной полис. За что в итоге и поплатился, когда уважаемые граждане его приговорили. И что-то мне подсказывает, что, окажись Рубио на том суде, был бы он вовсе не на стороне Сократа. Картина мира Рубио и его когорты одичавших до неореакции консерваторов: мы за настоящую западную цивилизацию, тогда как гнусные леваки-вокисты хотят ее разрушить. Но погодите, гнусные леваки-вокисты — часто неприятные ребята, с перегибами, но вполне в духе нашей западной христианской традиции. Они наследники английских диггеров; пилигримов Плимутской колонии, которые в семнадцатом веке вели коллективное хозяйство; квакеров, державших «подпольную железную дорогу» для беглых рабов, пока их соседи по-аристотелевски рассуждали о том, что черный человек «по природе» должен служить. Все они, в свою очередь, напоминали ранних христиан, умиравших ради своей веры в униженного распятого Бога и моральное равенство всех людей. Спор с радикальными вокистами — это традиционная для нашей христианской культуры история. Но вот где реально в этом споре Рубио и ко? Он долго рассуждает о демократии, праве и ценностях, чтобы в конце все равно объявить, что главное сейчас — это «не требующее оправданий стремление к национальной мощи» (the unapologetic pursuit of national power). Античность, лишенная как подлинного Христа, так и подлинного Сократа, и впрямь хорошая основа для такой апологетики язычества, в центре которого оказывается культ рациональной силы и мощи. Поклонимся нашим великим божественным предкам и новым богам-альфачам в дата-центрах, наши герои могнут вражеских, наш полис будет самый сильный на всем белом свете. И заканчивается все слегка предсказуемо: «Аве, Цезарь».